Трава и деревья с утра были опалены

 

Трава и деревья с утра были опалены –

на землю октябрь проходя уронил сигарету.

Я шел, и казался себе безнадежно больным:

я больше к себе никогда никуда не приеду.

 

Полуденный странник, осколыш, чужой человек,

полночный шаман на колках распинающий душу,

спадающих слов угасающей ночи ловец,

заложник семейных трусов и сортирных отдушин.

 

От пьянки до пьянки. И снова, и снова, и вновь

болеть ностальгией в домах по родимому дому.

Чужие объятья опять принимать за любовь.

И жить, как любить. А наутро писать по-иному.

 

Да, набело! Сесть и писать, затворивши уста.

Без черновиков, соловьиную душу итожа,

где белая нежность ложится на тени листа,

где черная нежность сползает змеиною кожей

 

на память, на листья, на лепет изнеженных струн,

и на отголосок великого вышнего зова,

где в желтом смятенье моих затерявшихся лун

сияет огонь одичалого чистого слова.

 

…

 

Зачем тебе это, мой желтощемящий октябрь?

И что оттого, что с тобою зайдусь в этом плаче?

Моих прегрешений уже все равно не простят

ни Бог, ни страна, ни друзья, ни подруги, тем паче.

 

Напрасные хлопоты… Долгие слезы дождя

падут на октябрь, и осенний камзол замусолят,

под скорбный напев улетающих к югу бродяг –

аккомпанемент моей светло-возвышенной боли.

 

Напрасные хлопоты… И от себя убежав

(такие мечты нам, должно быть, в преддверии снятся),

паду на погост, по-старушечьи губы поджав,

подростком, который навек разучился смеяться.

 

Здесь мне не подняться, не сесть, не поднять головы,

а только сквозь просинь, губами извечно-живыми,

очищенно, благостно, истинно, истово выть

слова, что не будут услышаны смертно-живыми.

 

(обрывки древней тетрадки)